Суббота, 21.10.2017, 05:47
Борис Благовещенский 
официальный    сайт   писателя
 
Главная » Публицистика » Литература и жизнь

ЧТО ПОСЕЕШЬ, ТО И ПОЖНЁШЬ
     Рискую выглядеть в глазах читателей человеком суеверным, но всё же скажу, что самой судьбе было угодно, чтобы литературная дискуссия, развернувшаяся в "Молодёжь Молдавии", не прошла и мимо меня. Надо же – несколько лет, как читаю газету от случая к случаю, и вдруг, листая подшивку последних номеров газеты, наталкиваюсь на то, что волновало меня большую часть моей жизни, - о проблеме становления молодых литераторов. Буквально залпом проглотил подряд все четыре номера, начиная статьёй А. Бродского и кончая статьёй А. Юнко. Читал, как увлекательный детектив, действующим лицом, которого был сам.
 
Да, я тоже из числа тех тридцати, сорокалетних, которые я сказал бы не "варятся в своём котле", а ещё хуже – прозябают каждый в своей скорлупе, иногда высовывая на свет божий свои рожки, как улитка. Думал отмолчаться. Даже более того, не уверен, имею ли я право голоса в этой дискуссии. Ведь, если у А. Юнко, В. Ткачёва, В. Косарева вышло по одному, два сборника, то я вообще ничем не могу похвастать. Стихи в многотиражке "Одесский политехник" думаю тут, не в счёт. После сегодняшнего номера газеты с выступлением В. Косарева не удержался, решил подать свой голос. Права молчать у меня сегодня меньше, чем говорить.
 
Читая сетования А. Юнко на задержку с третьей книжкой стихов, подумал: "Мне бы ваши заботы, ребята". Мне хотя бы пару стихов показать людям, чтобы услышать о них мнение тех, для кого мы пишем. Действительно, любопытно, что толкнуло А. Бродского "вызвать огонь на себя", как было сказано в газете. Но в любом случае "Затмение" нашло на него хорошее. Вопросы поставил пра­вильно и справедливо. Но поздно ли? Для таких, как я, наверное, уже да. Но ведь за нами "сорокалетними" идут двадцатилетние. Неу­жели и им нести свой крест, по обочине дороги в литературу? С кем же мы придем тогда в нее через 10-20 лет? Конечно, "лучше меньше да лучше". Но получится, наверное, наоборот. При такой "отцовской" заботе о молодых кроме "мень­ше" будет еще и "худшее". Я начинал свои первые литературные опыты в конце шести­десятых годов в Одесском по­литехническом институте. Проходя мимо двери комнаты с табличкой "Литературная студия имени Багрицкого", каждый раз останавливал­ся и прислушивался, надеясь услышать голоса поэтов, читающих стихи. Но голосов не было. Была только табличка и еще двадцати­летние юноши и девушки, которые по вечерам вместо зубрежки кон­спектов делали свои, кто первые, а кто не первые литературные опы­ты.
 
В 1970 году, уезжая в июле месяце после практики из Одессы, я зашел в редакцию молодежной газеты "Комсомольская Искра", чтобы показать свои стихи и услышать о них компетентное слово. Мне предложили оставить их для литконсультанта, который даст мне свой отзыв по почте. Но я его так и не получил, Зато, спустя некото­рое время, в августе, листая подшивку этой газеты дома в сельской библиотеке, вдруг споткнулся о свою фамилию. Глазам своим не поверил сначала, подумал однофамилец, но нет. Под броским заглавием "Заяц в огороде" мой литконсультант в статье строк на 150 давал наглядный урок работы с начинающими поэтами. Приводил не то, что строки, а фразы из двух, трех слов моих никому неизвестных стихов. Эту "консультацию" проглотил, как должное. Откуда мне, тогда зелёному, знать было, что у нас в те времена за правило было – шельмовать кого угодно, не давая никому возможности убедиться лично за что. Отписал я тогда соответствующее письмо в редакцию, которое осталось без  реагирования. Банально, но истина: прав тот, у кого больше прав, остаётся истиной и сегодня.
 
В те годы, я, как и многие другие, наивно полагал, что, если ты написал стихотворение и оно, кроме тебя, ещё кому-то понравилось, то стоит его послать в журнал, или газету, как успех тебе обеспечен. Поэтому сеял свои стихи, где угодно, куда только не посылал. Чаще всего приходили ответы на печатных бланках "Редакция использовать Ваши стихи не смогла, рукопись возвращаем". Иногда ответы приходили после упорных звонков в редакцию, а иногда вообще все кончалось молчанием.
 
Впервые от В. Косарева слышу, притом публично о так называемых им "отбойщиках" и проктеционизме в литературных кругах, но не удивился, прочитав его строки об этом, ибо до этого приш­лось дойти своим умом. Скажу даже больше. Автор создавший пусть самые гениальные строки, после того, как он послал их в редакцию и получил отказ, может поставить на них крест навсегда, так как они ему больше не принадлежат. Пока он будет мыкаться по редакциям, ища поддержки или понимания, все лучшее, что было в его стихах будет пропето другим поэтом, возможно, тем же самым, который прислал ему отрицательный отзыв. Это получается очень просто. Мозг у людей, работающих со стихами, имеет свойство отбрасывать все вторичное и запоминать яркие необыкновенные строки. Это непре­ложный закон. И рано или поздно слова или строки, трансформируясь в его сознании, или душе, если угодно, хочет он того или нет, войдут в его стихи. Но никто не сможет доказать приоритет автора-неудачника, потому что авторских сви­детельств поэтам не выдается. Попробуй, докажи, что эта фраза, окруженная чужими словами, напечатанная под другим именем была когда-то твоей. У каждого своя дорога в литературу. Хорошо, если за спиной у тебя, как, например, у А. Миляха, Литературный институт. Хотя я убежден, что Литинститут может научить всему, но только не писательскому ремеслу, все же это как-то упрощает их выпуск­никам скитания по редакциям, у них легче идет этот процесс приобщения к литературе.
 
В 1972 году, приехав в Кишинев с дипломом инженера, я начал присматриваться, прислушиваться к неизвестным для меня именам. Первым человеком, который уви­дел мои стихи, была А. Юнко, работавшая тогда в "Молодежке", и первые стихи которой я встретил тогда в "Кодрах". Как сейчас помню ее ответ, ее советы по поводу моих стихов. С некоторыми я соглашался, с некоторыми - нет, но под ее воздействием отшли­фовал большую часть уже написанных стихов. Дорогу в ЛИТО я тогда не нашел. То ли его тогда не было, то ли я плохо искал и по первому зову пошёл в университет рабкоров при "Вечернем Кишиневе". После работы, вечерами, что бы проверить себя, вместо стихов писал статьи. Благо, тут никто не стоял на пути. Наоборот, все, сначала в "Вечерке", потом в других газетах просили приносить материал еще и еще. Это было действительно хорошая проба сил. То, что материалы выходили со стопроцентным текстом, почти без правки, и то, что в редакции "Советской Молдавии" при первом же знакомстве сказала: "Вы хорошо владеете пером, ваши материалы легко править", вселяли уверенность. Через 10 лет своих метаний в Кишиневе попал в литобъединение "Ор­бита".
 
На одном из заседаний его Геннадий Немчинов, как бы беспричинно сказал, что в Резине живет интересный поэт Валентин Ткачев, "парень с сильным характером, а с сильным характером можно многого достичь". Не знаю, что хотел он этим сказать нам. Скорее всего, жалко было ему смотреть на отрешённые лица и на эакомплексованные ха­рактеры рано "седеющих мужей и дам" (В. Косарев), поэтому хотел вселить в нас уверенность, мол, держитесь, ребята, придет и ваше время. А оно не пришло еще ни для меня, ни для того же В. Голкова, представляя которого, как автора сборника одобрен­ного редколлегией, он тогда сказал о нем не мало добрых слов. На меня лично то первое и единственное, к сожалению, знакомство с поэзией Голкова произвела радостное впечатление. В ней я почувствовал не только откровение, созвучное мне, и об отсутствии которого говорил А. Бродский, а еще и давно не слышанной свежести струю, притягивающую к себе, как прохлада родника. Не знаю почему, но тут же провел аналогию с Есениным. Так и подумал: "Никак Есенин новый прозябает". Без всякой иронии и зависти. А по­чему бы и нет? Я верю, что ходят среди нас и Блок и Есенин, и Высоцкий тоже. Мечтают о Парнасе, а вход на него для многих накрепко заколочен, во всяком случае, на замочке с секретом. Не повезло мне с ЛИТО и в этот раз. Заглохло и перестало оно существовать в том же году. Стихи мои, хотя и слушали с интересом, и ругать не ругали, но и добро на публикацию мэтр не дал. Заметил я, что тяготеет он больше к тем, кому между шестнадцатью и двадцатью. Это и понятно - на старых рысаков ставки не делают. Хотя посеял он однажды надежду и во мне, когда после прочтения моей маленькой научно-фантастической повести предложил перепечатать рукопись и показать ее А. Грому (А. Громову), готовившему сборник моло­дых фантастов. Но видно, не суждено было мне это сделать. Собратья по перу покритиковали ее тогда довольно неумело. Никто не видел в ней столько недостатков, как сам автор. Решил переделать некоторые места и концовку. Работа затянулась надолго, а прошлым летом, когда почти все задуманное было готово вместо того, чтобы отнести в редакцию, в порыве отчаяния предал ее огню. Кто думает, что это случается так легко, как сейчас пишется, глубоко ошибается. На восстановление сил после таких порывов уходят месяцы, а иногда и больше.
 
Н. Сундеев говорит о литстудии при "Кодрах": "Мы хотим, чтобы тот молодой и покуда никому неизвестный автор, который впадает в отчаяние..., а затем и его более юный собрат, знали, что есть такая "инстанция", которая без волокиты рассмотрит написанное ими…" Хочу поверить в это. 12 декабря прошлого года я отправил в журнал свои восемь стихов. Спустя месяц звоню в отдел поэзии редакции. Спросив мою фамилию, меня успокоили: "Не волнуйтесь, я вам отвечу". 22 января, после моих двух звонков Рудольф Ольшевский разыскал в декабрьской почте мои стихи и, наконец, прочел их. Сказал несколько добрых слов о моих способностях и понравившихся строчках. А в заключение: "Но публиковаться вам в нашем журнале еще рано. Даже, если бы я очень хотел, то предложить ваши стихи редколлегии пока не могу. У нас очень большая почта. Походите пока в литобъединение "Орбита" для на­чинающих, опубликуйтесь сначала в газете, а через полгода приходите к нам". Посоветовал писать "покороче" и "поглубже". Что же, если примерять размеры стихов к размерам журнальных страниц, то лучшей экономией последних будет вообще не писать. Но и на том спасибо, что наметил исходный рубеж и конкретный срок. Будем надеяться. "Чаша жизни еще не испита...". Хотя кто знает, чья чаша на сколько наполнена.
 
Я оптимист и думаю, что нынешние "сорокалетние" обречены не на медленное вымирание, а на мед­ленное выживание. Что касается критики, то она, конечно, нужна. Без неё жить не интересно. Меня ещё в семидесятых годах поражало безмолвие критики. Помню, как сделал, очевидно, слабую попытку высказать своё читательское мнение о стихах. А. Юнко, Аллы Коркиной и ещё не помню кого, опубликованных подборкой в "Вечернем Кишинёве". Зав. отделом культуры Лина Дорош тогда мне ответила: "Ваш анализ стихов не удался. Но всё в руках и возможностях человеческих". Больше в роли критики я не выступал. Чертовски трудная эта работа. Писать стихи гораздо легче, чем говорить о них. Кстати, редакция "Вечернего Кишинева", предоставившая мне возможность напечатать свои первые журналистские опусы, была той единственной, не приславшей мне ответа по поводу моих стихов, которые я лично относил в отдел культуры. Да, занятие саморекламой и самоутверждением - дело неблагородное и неблагодарное. А почему бы не предоставить возможность читателям высказывать своё мнение о поэзии и поэтах на страницах, допустим, газет, если за это дело не хочет браться критика? Думаю, что говорить об этом имеет право не только профессионалы, да и стихи пишут в первую очередь не ради критики. А. Юнко замечает, что существуют некие "альбомные" стихи. По-моему это высказывание похоже на анекдот про фильмы. Что существуют кинофильмы хорошие, плохие и индийские. Время альбомных стихов давно прошло, и стихи во все времена были только двух видов: хорошие (даже, если они писались в альбомы) и плохие (даже, если они печатались в газетах).
 
Мне показались очень объективными все высказывания Н. Сундеева. И В. Косарев тоже правильно говорит, что нынешние сорокалетние начинающие поэты - дети эпохи застоя. Что поделаешь, не мы выбираем время, а оно нас. Эпоха застоя породила и убила Владимира Высоцкого, литературное наследие которого ещё предстоит осмыслить и оценить. Страдания не мёд. Но кто не страдал, тот не испытал, а кто не испытал, тот не скажет. Не претендую на эти слова. Сейчас многие мыслят в одном направлении: как скорее избавиться от уродливого наследства недавнего прошлого, от паразитизма и унижений. И всё-таки время выпало на нашу долю интересное. Верю, что всё ещё впереди. Не всё кончается печалью, есть ещё радость на земле.
 Кишинев 1989 г.
Категория: Литература и жизнь | Добавил: BLAGOVESCHENSKY (14.09.2013)
Просмотров: 31 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar